Око церковное — литургическая библиотека

РАЗВИТИЕ ГИМНОГРАФИИ В VI—VIII ВЕКАХ

Если главным содержанием предшествующего периода (IV—V вв.) было становление литургических чинов, то последующий период (VI—VIII вв.) характеризуется, прежде всего, развитием гимнографии. Это было обусловлено различными причинами, из которых я бы выделил две главные, собственно литургические:

Завершение дидактического развития; и

Появление практики тайных молитв.

Рассмотрим эти причины.

1. ПРИЧИНЫ ГИМНОГРАФИЧЕСКОГО РАСЦВЕТА

В Доникейский период важнейшей частью культа была дидактическая (учительная) функция. Мы уже видели, какое огромное место в богослужении занимала проповедь. Процесс оглашения растягивался на годы. Епископы II—III века поощряли ораторские таланты и христианскую учёность. Они всеми силами старались поддерживать уровень верных на должной высоте, потому что от этого зависела жизнеспособность Церкви.

С переходом к государственной парадигме жизнь Церкви стала зависеть, в основном, от воли императора. Когда все его подданные стали автоматически зачисляться в разряд христиан, институт оглашения и искусство проповеди стали быстро деградировать. Необходимо было искать какое-то другое средство воздействия на массы. И тогда на первый план стало выходить церковное пение.

Последним выдающимся проповедником и Учителем Церкви был свт. Иоанн Златоуст († 407 г.). Это была вершина дидактического мастерства. Превзойти Златоуста было попросту невозможно. После Златоуста проповедь постепенно отодвигается на задний план, уступая место гимнографии. Очень характерно, что по свидетельству Сократа, уже Златоуст стал составлять какие-то краткие христианские песни — тропари из 2—3-х строф, которые пелись вперемежку со стихами псалмов (Образуя как бы междостишия или припевы). Т. о. переориентация началась уже с творчества самого Златоуста.

Другой важнейшей причиной развития гимнографии стало постепенное внедрение практики тайных молитв.

Древняя Церковь не знала ничего подобного. Даже Евхаристические молитвы читались не просто громко, но всенародно. Ведь это был «народ Божий», который в те минуты сослужил своему предстоятелю. Например, в Эфиопской Литургии «Апостольских постановлений» прямо сказано после «Достойно и праведно»: «Потом произносят (dicunt) евхаристическую молитву, следуя за предваряющим епископом» («Собрание древних Литургий» СПб, 1876 г., вып. 3, стр. 8). И до сих пор (!) в Евхаристических молитвах, по древней традиции употребляется множественное число.

Но с переходом к государственной Церкви, когда уровень верующих резко понизился и «верные» стали рассматриваться как профанные (т. е. лишённые посвящения) «мiряне», святыню стали всячески отгораживать от них алтарными преградами и прочими мерами. К числу этих мер принадлежало и сокрытие от профанов священных литургических молитв (дабы они не оскорбляли их своим профанным слухом).

Это не было ничьим злым умыслом. Это была стихийная реакция клира на окончательное исчезновение всеобщего царственного священства. Уже во времена Иоанна Златоуста (рубеж IV и V вв.) стала входить в силу практика тихого чтения без участия народа. В начале V века народ окончательно замолк, что ясно видно из слов Феодора Мопсуестийского († 428 г.): «Когда мы пребываем в молчании, в великом почтительном страхе, священник начинает анафору». И только Sanctus ещё пели все присутствующие (по Б.Сове «Евхаристия в Древней Церкви...» в сборнике «Живое предание», Париж, стр. 181—182).

В VI веке стал замолкать и сам священник, что ясно видно из 137-й новеллы имп. Юстиниана, который пытался бороться с этой практикой: «Повелеваем, чтобы все епископы и пресвитеры не молча произносили молитвы Божественного приношения... но голосом, который был бы слышен верному народу...». Но объективный ход процесса сакрализации Византийского богослужения был сильнее. Впоследствии для оправдания этих «Тайных молитв» появлялись различные поучительные истории. Одну из них приводит Иоанн Мосх в 196-й главе своего «Луга духовного»:

«Однажды в окрестностях селения [Гонаг близ Апамеи] дети пасли скот... вздумали поиграть. И разыгрвшись, вдруг решили: «Давайте устроим собрание и отслужим обедню». Все тотчас согласились, поставили одного в чине священника, двух других произвели во диаконы... на камне, как на жертвеннике положили хлеб и в глиняном кувшине вино... Священник произносил молитвы св. возношения, а диаконы махали поясами, будто рипидами.

Во священники избран был такой, который хорошо знал слова молитвы, так как в Церкви был обычай, чтобы дети во время литургии стояли перед алтарем и первые, после духовенства причащались св. Тайн. В иных местах священники имеют обычай громко произносить молитвы св. возношения, почему, часто слыша, дети могли знать их наизусть.

Когда все было сказано по церковному чину... вдруг огонь ниспал с неба, пожрал все предложенное и совершенно испепелил самый камень, так что не осталось никакого следа ни от камня, ни от того, что приносилось на нем». («Луг духовный» Св. Троицк. Лавра, 1896 г., стр. 241—242).

Этот рассказ замечателен ещё тем, что здесь мы находим, кажется, последний отголосок смутных уже представлений о неком «всеобщем священстве». Но нам здесь важно другое. Блаж. Иоанн Мосх, живший в конце VI века, свидетельствует, что в «иных местах» молитвы Евхаристии произносились ещё гласно.

Однако уже к VIII веку всеобщим правилом сделалось «мысленное, молчаливое чтение молитв». Об этом свидетельствует признание св. патр. Германа († 730 г.) в том, что он «втайне изрекает пред Богом тайны, сокровенные от веков и родов». Правда, сам патриарх Герман удивляется и не понимает «Какая цель, мысль и сила тайно читаемых молитв?», но воспринимает это со смирением, как всеобщую церковную практику (см. «Писание св. отцов... относящийся к истолкованию правосл. богослужения.», СПб, 1855 г., т. I, стр. 425).

Т. о. в VIII веке переход к тайному чтению завершается окончательно. Поэтому, конечно, именно VIII век является веком необычайного и преимущественного развития гимнографии. Ведь тишину, возникшую в церкви надо было чем-то заполнять. Вот и заполняли её гимнографией.

2. ВОСТОЧНАЯ ГИМНОГРАФИЯ

Начало собственно Византийской гимнографии следует искать у монашествующих песнопевцев сер. V века, которые ввели в церковный обиход жанр тропаря. Предание называет в числе его зачинателей Анфима и Тимокла (прославились в 450-е гг.), от которых ничего кроме имён не сохранилось. Продолжателем же их был прп. Авксентий († ок. 460 г.) — сын благородных родителей, царедворец (при патриархе Анатолии). Оставив царский двор, подвизался в монастыре, был посвящён в иеромонаха, а потом удалился в пещеру горы у залива. Особенно известен стал после Халкидонского Собора (451 г.), участником которого он был.

Живя в пещере, он, по словам биографа «составлял тропари из двух-трёх речений, весьма приятные и полезные, хотя и простые, и заставлял петь их голосом самым простым и безыскусным. Когда несколько раз повторял попеременным пением один стих, то начинали, по указанию блаженного, петь другой, потом третий и прочие по порядку. Эти стихи были следующие:

Нищий и убогий хвалят Тя, Господи:

народ:

Слава Отцу, слава Сыну, слава Св. Духу глаголавшему через пророков.

монах:

Воинства небесные воспевают хвалу и мы на земле славим Его:

народ:

Свят, свят, свят Господь, полны небо и земля славы Твоея.

И потом:

монах:

Творец всего! Ты сказал и — мы живем, повелел — мы сотворены. Положил закон — он не прейдет.

народ:

Спаситель наш, благодарим Тебя!

монах:

Господи сил! Ты страдал и воскрес. явлен был и вознесся.

народ:

Придешь судить — помилуй и спаси нас.

монах:

Душею сокрушенной припадем к Тебе и молимся Тебе, о Спаситель мiра:

народ:

Ибо Ты — Бог кающихся.

монах:

Радуйтеся праведные о Господе и молите за нас:

народ:

Слава Тебе, Христе, Боже святых.»

(Цит. по кн. арх. Филарета Гумилевского «Исторический обзор песнопевцев Греческой Церкви», Св. Тр. Лавра, 1995 г., с. 166).

Несмотря на предельную простоту этих тропарей, мы находим в них догматическое учение о предстательстве святых, о необходимости покаяния, о воскресении и т. д. Биограф пишет, что для пения этих тропарей к пещере преподобного стекались толпы людей, в том числе и весьма богатых. По благословению преподобного они основали монастыри вокруг горы. И нет сомнения, что в этих обителях повторялись краткие, но многозначительные тропари Авксентия, добавляет Филарет.

Т. о. у Авксентия было много преемников. На рубеже V и VI вв. возникла целая школа и сам имп. Юстиниан († 565 г.) отдал дань модному увлечению гимнографией. Совсем неплохой богослов, он написал в 536 г. (по свидетельству диакона Павла) тропарь для вновь отстроенного храма Св. Софии:

Единородный Сыне и Слове Божий, бессмертен Сый, и изволивый спасения нашего ради воплотитися от Святые Богородицы и Приснодевы Марии, непреложно вочеловечивыйся; распныйся же Христе Боже, смертию смерть поправый, един Сый Святая Троицы, спрославляемый Отцу и Святому Духу, спаси нас.

В условия непрерывных споров с несторианами и монофизитами, которые называли Христа то простым сыном Марии, то всецело Божеством, такой догматически богатый и вместе с тем красивый тропарь имел большое значение. Не случайно его до сих пор присоединяют ко II антифону в начале нашей литургии.

Но обратим внимание на то, как развился и усложнился этот жанр по сравнению с первоначальными тропарями прп. Авксентия! Здесь уже семь строк, в которые втиснуто целое христологическое учение! Притом, конечно, император подаёт пример творческого отношения к богослужению. И гимнография сразу же делает ещё один блистательный виток своего развития: на амвоне Кирова храма Пресвятой Богородицы является прп. Роман Сладкопевец († 556 г.).

Это был исторический день 25 декабря, не совсем понятно какого года, словом, на Рождество Христово. Храм был, конечно полон. Появление Романа на амвоне вызвало ехидные смешки: все знали, что диакон поёт очень плохо (от волнения он заикался и терял голос). Но в этот раз все были поражены и потрясены. Роман невозмутимо развернул длинный свиток исписанного с обоих сторон пергамента и запел чистым, ясным, прекрасным голосом:

Дева днесь Пресущественного раждает и земля вертеп Неприступному приносит; ангелы с пастырьми славословят, волсви же со звездою путешествуют; нас бо ради родися Отроча младо превечный Бог...

Это была величественная богословская поэма собственного сочинения. И знатоки и ценители сразу увидели, что имеют дело с чем-то неслыханным. А простые люди, женщины и дети, конечно, увидели Младенца Христа — так ясно, словно они сами пробирались вместе с волхвами по заснеженным улицам маленького Вифлеема. И, взволнованные этим видением, они сначала робко, а потом всё смелее и радостнее стали подпевать рефрен: «...Отроча младо — предвечный Бог». Два события той ночи тесно переплелись между собой: явление Сына Божия в душах людей и явление в мiр величайшего из православных поэтов.

Жизнь Романа очень быстро обросла легендами и сама превратилась в поэму, в «струну преславных слов Духа», как поёт о нём Церковь, утверждая: «Богородицу Марию имел ты учителем» (октябрьская Минея). И вот уже св. Марк Эфесский в своём «Известии о кондаках» пишет: «Творец кондаков — чудный Роман получил дар сей от Богородицы, явившейся ему во сне и подавшей свиток, с повелением съесть (ср. с Апокалипсисом: X, 9—11 «И взял я книгу из руки Ангела и съел ее; и она в устах моих была сладка, как мед...»). Исполнив это, он тотчас встал, — это было в день Рождества, — взошёл на амвон и начал петь: «Дева днесь...» (Цит. по книге митр. Филпрета «Ист. обзор песнопевцев Греческой Церкви», стр. 168).

А достоверных сведений о Романе очень мало. Мы знаем только, что он был выходцем из той самой Сирии, которая дала Церкви Игнатия Богоносца, Ефрема Сирина, Иоанна Златоуста, Симеона Столпника и мистического философа Ямвлиха. Родился Роман в городе Эмеса на реке Оронт, где тогда же жил первый сирийский юродивый Симеон (пам. 21 июля). Роман получил разностороннее образование и хорошо знал своих сирийских поэтов, создавших форму т. н. «сугитты» патетического диалога между участниками библейского или житейского эпизода. Вскоре он и сам начал писать стихи, работал диаконом в Бейруте, а при имп. Анастасии (491—518 гг.) прибыл в КПль.

Здесь он вступил в клир храма, который назывался Кировым по своему основателю Киру, префекту КПля при имп. Феодосии Младшем. Кир был человеком, об уме и образованности которого ходили легенды. Якобы за это в него влюбилась жена Феодосия, императрица Евдокия, которая сама была умницей и философиней (увлекалась афинским неоплатонизмом). А сестра имп. Феодосия, Пульхерия, погубила обоих с помощью коварной интриги. Евдокию сослали в Палестину, где она, как мы помним, обрела первую икону Богоматери. А Кира насильно постригли в священно-монахи и отправили в Смирну, где бушевала тогда религиозная смута. «Кир прибыл в Смирну в самый день Рождества Христова, — рассказывает арх. Филарет, — Смирняне потребовали, чтобы он сказал им слово, надеясь найти в нём, как в светском человеке, незнание догматов. Кир взошёл на кафедру и сказал: «Братия! Молчанием почтим Рождество Бога Спасителя нашего Иисуса Христа: Он зачат в святой Деве только от слуха, Он — Слово; Ему слава во веки Аминь.»

«Эти стихи так поразили смирнян, что Кир стал у них епископом» (Там же, стр. 161—162).

Эпизод почти анекдотический, но дающий хорошее представление о повальном увлечении поэзией. Несомненно, при Кировом храме поэты ценились по достоинству, что и помогло выдвинуться Роману Сладкопевцу.

Слава, внезапно пришедшая к нему, была устойчивой и всенародной. Сам имп. Юстиниан стал почитателем певца и пригласил его в свой главный храм Св. Софии. Здесь Роман получил все возможности для творчества. Он так и остался простым диаконом, постником и аскетом, но работал с невероятной продуктивностью, сочинив более 1000 кондаков(!).

Почти каждую воскресную всенощную он поднимался на высокий амвон и читал свою очередную поэму. И огромный храм всегда был переполнен. Приезжие из отдалённых провинций и горожане, утончённые интеллектуалы и простые ремесленники — все замирали в едином благоговейном молчании. Надо всё-таки отдать должное византийцам того времени. Они были людьми с несомненным религиозным вкусом. Они все, конечно, понимали, что это звучит голос великого поэта.

3. КОНДАК, КАК ЖАНРОВАЯ ФОРМА

Сам прп. Роман давал своим поэмам различные наименования: гимн, песнь, хвала, моление, прошение, псалом. А кондаком (точнее «кондакионом») тогда называли палочку, на которую наматывался пергаментный свиток. Только в IX веке, когда произошла стабилизация состава богослужебных книг и жанров песнопений, появился термин «кондак», как обозначение жанра.

В современном значении кондак — это краткое песнопение в честь праздника или святого, которое по величине и структуре ничем не отличается от тропаря, стихиры, седальна и т. д. Но не такими были кондаки прп. Романа.

Это были произведения сложной жанровой формы, состоящие из заглавного тропаря и ещё 23-х строф — куплетов (т. н. икосы). Всех куплетов, следовательно было 24 (по числу букв греческого алфавита) и начальные их буквы составляли акростих, скрывающий имя автора, например: ..._ ........_ ......._ — «смиренного Романа».

Начальный тропарь назывался кукулий (букв. «капюшон») или проимион (зачин). Он как бы вводил слушателя в содержание произведения. Иногда одного кукулия было недостаточно, поэтому в некоторых кондаках их два или даже три. Но все они заканчиваются одинаковым рефреном, который повторяется и дальше.

Современный рождественский кондак «Дева днесь...» представляет собой такой кукулий. Но следующие за ним 23 куплета давно исчезли из богослужения. От них остался только I икос «Едем Вифлеем отверзе...» в составе праздничного канона (т. к. именно канон, как более поздняя форма, поглотил кондак). Остальные икосы можно найти теперь только в греческой Кондакарии XII века (по рукописи бывшей Моск. Синодальной библиотеки N°437). Там видно, что эти икосы имеют одинаковое метрическое и мелодическое построение и общий для всех рефрен »... Отроча младо — превечный Бог».

Именно рефрен своим ритмическим возвращением чётко членит целое на равные отрезки. Вместе с тем, рефрен образует второй, контрапунктически звучащий голос хора, который придаёт действию неожиданную глубину. Эти два голоса взаимодействуют «неслиянно и нераздельно», рождая очень характерный для прп. Романа сквозной антиномизм.

«Дева днесь» (т. е. сейчас!) рождает «Пресущественного» (т. е. Того, Кто превыше всего сущего!). В первой же строке не просто антиномия, но ещё и временной перенос! Отдалённое событие приобретает характер длящегося действия, мистерии. Всё совершается «здесь и сейчас», одновременно, как на древней иконе: рождается Младенец, едут волхвы, пастухи поют с ангелами. Это и есть словесная икона, своеобразная медитация, вступление в особый мир поэмы, тема которой в последующих икосах раскрывается, обрастает апокрифическими подробностями, драматизируется и даже диалогизируется (т. е. представляется в лицах).

Так в кондаке, посвящённом избиению Вифлиемских младенцев, слышны команды жестокого Ирода и голоса тупо-послушных солдат. Но самое замечательное, что композиция заставляет и солдат и самого царя всё время выговаривать ужасное для них пророчество: «...что власть его скоро уничтожится».

Академик Сергей Аверинцев так комментирует этот приём:

«...повторяющиеся слова рефрена приобретают мучительную неотвязность маниакальной мысли, владеющей умом Ирода и непроизвольно возвращающейся к нему именно тогда, когда он пытается её отогнать. Рефрен назойлив — как то, что мы называем «навязчивой идеей». Власть оборачивается постыднейшим безвластием, когда носитель власти не властен над своими же словами, поворачивающимися против него самого. «Земное всесилие зла есть в эсхатологической перспективе бессилие зла» — такую мысль мог бы развернуть проповедник... но у поэта Романа Сладкопевца есть возможность дать мысли пластически выразительный облик... в противостоянии основного текста и рефрена. Обречённость Ирода... неусыпно присутствует на заднем плане, присутствует зримо, как золотой фон византийской живописи. Это знак Божией правды, объемлющий любое изображение мученичества». (Аверинцев С. С. «Поэтика ранневизантийской литературы», М., 1977 г. стр. 214—215).

В кондаке Святым Апостолам основные драматические функции берёт на себя диалог. Но вначале нам предлагается медитация: «Ты, соделавший рыбарей мудрее проповедников и пославший их вестниками по всей земле... Христе Боже, утверди ими Твою церковь и ниспошли на верных Твое благословение. Ты, единый сердцеведец!»

Затем следует второй кукулий: «Дай, Спаситель, дар речи языку моему, отверзи мои уста... дабы я первый исполнил то, что надобно преподать. Ибо сказано: тот велик, кто возвещает и исполняет слово Твое...» Это авторская молитва о согласии дел со словами, которое уже осуществили свв. апостолы. Третий кукулий: «Апостолы Твои, исполняя заповеди Твои, учили тому, что сами делали. Отвергли суетные помышления, возложив на себя крест и радуясь смерти, как повелел Ты, единый сердцеведец.»

А что же Он повелел? И вот с первого икоса мы попадаем в ситуацию странного диалога, который явно происходит уже после воскресения Спасителя. Он стоит на вершине горы и обращается к апостолам:

«Идите ко всем народам и возвещайте Мое учение! Смотри Петр, как ты должен учить: Вспоминая свое падение, будь милостив ко всем и не будь суров. А если гордость вдруг нападет на тебя, слушай голос петуха и вспоминай потоки тех слез, о которых знаю только Я, единый сердцеведец.»

«Ты, Иоанн! Пусть все знают, что Я не напрасно прижимал тебя к Своей груди. Не молчи! Сей свою проповедь как семя, которое ожидает обильная жатва. Ибо силу ему дал Я, единый сердцеведец.»

«Продолжай, Матфей, собирать пошлины и обложи налогом врага Адамова, не прощай ему, пока не отдаст тебе последний кодрант...» и т. д. к каждому из 12-ти апостолов.

Выслушав эти повеления, апостолы растерянно смотрят друг на друга и восклицают:

«Откуда у нас голос и язык, чтобы вещать всем народам? Кто нам, слабым и неученым, даст силу противостоять князю мира сего? Только Ты, единый сердцеведец!»

Христос не скрывает от них неизбежных страданий, которые им предстоит претерпеть за проповедь. Но ободряет и обещает, что будет с ними во всех напастях до скончания века. Последний икос есть завершение всей поэмы:

- Спасайте же мiр, крестя во имя Отца и Сына и Св. Духа!

Укреплённые этим призывом, апостолы отвечают:

- Ты Бог рожденный прежде всех веков и не имеющий конца. Ты наш Спаситель, Которого мы исповедуем со Отцем и Духом. И мы будем проповедовать, как Ты велишь, ибо Ты — с нами, единый серцеведец!

Здесь ритм прекрасно соответствует содержанию. Поэма принимает к концу всё более быстрый темп вопросов-ответов. Словно оживлённый разговор, который завершается ярким финалом. По ходу диалога мелькают контрастные портретные характеристики апостолов, не чуждые глубинного подтекста (Пётр — Римская Церковь, Иоанн Восточная и т. д. ).Этот драматический характер и психологические эффекты присущи всем кондакам Романа, в которых действуют ангелы, пророки, мученики, святые.

Но прп. Роман и сам был не только великим поэтом, а ещё и святым. Его кондаки — это не только блестящие инсценировки, но и богословие. Именно это богословие, без остатка растворённое в его поэзии, делало её одновременно и вечной и необычайно актуальной. Так, на бушевавшие в то время монофизитсткие споры, он ответил поэмой «Мария м волхвы», в которой создал глубоко психологический образ Марии-Матери и тем утвердил человеческую природу Богочеловека.

Богословие прп. Романа было преимущественно нравственным богословием. Исследователь его творчества проф. Н. Д. Успенский пишет, что в своём нравственном учении и в своей экзегезе Роман был очень близок к своему знаменитому земляку Иоанну Златоустому. Так, видя увлечение византийцев внешним благочестием, он написал поэму о Десяти девах, которая является свободным переложением толокования Златоуста на ту же притчу.

Это, кажется, единственный кондак прп. Романа выдержанный в форме проповеди. В нём сравниваются христианские добродетели и выше всех ставится милосердие. Вслед за Иоанном Златоустом, прп. Роман повторял: «Без девства можно видеть Царствие Небесное, а без милостыни нет... Милостыня всего нужнее; в ней заключается всё.» (См. Успенский Н. Д. «Кондаки св. Романа Сладкопевца» — в «Богословских трудах» N°4, 1968 г. стр. 195).

Кондак этот имеет три кукулиона и 31 строфу — икос, в каждом из которых по 10 строк. Акростих: «Сия поэма смиренного Романа». Текст приводится по тому же источнику («Богословские труды» N°4, стр. 196—201).

Этот текст даёт нам неожиданный ответ на вопрос: как нашёл прп. Роман свою богатейшую жанровую форму. Ведь мы хорошо знаем, что великие произведения не вырастают на пустом месте. Но если мы под влиянием этого кондака вспомним одноимённую песнь свт. Мефодия Патарского «Разговор десяти дев», то увидим, что по внешней структуре поэма Мефодия — не что иное как прототип кондака: ряд строф-куплетов, расположенных в порядке греческого алфавита и заканчивающихся общим рефреном: «Тебе посвящаю себя чистого и со светоносным светильником встречаю Тебя, небесный Жених».

Этот-то архетип и был взят прп. Романом, обновлён жанровыми находками сирийского сугитты и пересажен на византийскую почву.

Остальное было делом поэтического вдохновения и виртуозной техники. В греческом подлинике гимны прп. Романа имеют особый размер стихосложения, называемый тоническим: не только все куплеты, но и все строки в них имеют одинаковое количество слогов и акцентацию сильных слогов на одном и том же месте.

Такая структура формы была одновременно и жёсткой и гибкой, предполагая широкий простор для эволюции жанра. Напомню, что кондак Благовещению, Составленный прп. Романом («Взбранной Воеводе, победительная...»), лёг в основу Акафиста, который появится столетие спустя.

Поэтому значение прп. Романа для развития нашего богослужения невозможно переоценить. И даже немецкий исследователь Византийской литературы Крумбахер называет его «Величайшим религиозным поэтом всех времён (Krumbacher «Geschicte der buzant. Literatur.» Munchen, 1987, p. 316).

 

РАЗВИТИЕ ГИМНОГРАФИИ В VI—VIII ВВ. (Продолжение)

В прошлый раз мы говорили, в основном, о прп. Романе Сладкопевце, кондаки которого надолго определили пути развития Византийской гимнографии. Сегодня мы рассмотрим этот процесс подробнее.

1. ШКОЛА РОМАНА СЛАДКОПЕВЦА

Кондаки прп. Романа были необычайно популярны и вызвали множество подражаний. По-видимому, под его влиянием возникла целая кондакарная школа. В заглавиях песенных манускриптов того времени сохранились следующие имена:

Георгий, Дометий, Николай, Андрей, Василий, Стефан, Кириак, Киприан, Арсений из Александрии, Григорий и Феодосий из Саракуз и др.

Самый знаменитый и плодовитый из них — Анастасий. Его поэзия по совершенству не уступала античной. Его тропари бурлили многочисленными вводными предложениями, накатывались, как волны и устремлялись к зпключительному припеву. Отдельные поэмы достигали 300-т и даже 500-т стихов, но слушались с живым неослабевающим интересом.

Очевидно, к этой же школе принадлежал и сам патриарх КПльский Сергий (до 626, † 638) — виновник монофелитской ереси, разразившейся при имп. Ираклии. Известен его кондак на Успение Божией Матери, написанный в 626 г. при оставлении патриаршей кафедры. Некоторые исследователи (в т. ч. такие специалисты как Ю. И. Рубан) приписывают ему и составление (в том же году) первого акафиста. Однако, мы здесь будем придерживаться более традиционной версии, считающей, что автором его является блаж. Георгий Писида († ок. 638 г.) — как видно из прозвища, он происходил из Писидии, был КПльским диаконом и референдарием (т. е. секретарём) патриарха Сергия, которому посвятил поэму «Шестоднев или сотворение мiра», написанную ямбическими стихами. Писал также эпиграммы, ямбы «О суете житейской», «на Воскресение Спасителя», «Похвалу имп. Ираклию» и др. Ему же приписывается литургическая песнь: «Да исполнятся уста наша хваления...» (ок. 620 г.).

Он был очевидцем аварской осады КПля в 626 г. и написал об этом большую эпическую поэму. В эпиграмме на ту же тему он писал:

«Варвары грозные городу нашему, Лишь увидя Ее — воеводу, Гордые выи склонили тот час.» Здесь обращает на себя внимание не совсем обычное наименование Богородицы «Воевода» (буквально: «Полковница»), тождественное I строке Акафиста: «Взбранной Воеводе победительная...», что является дополнительным аргументом в пользу авторства Писиды.

2. АКАФИСТ

Т. о. перед нами победная и благодарственная песнь Богородице за избавление Её города, КПля, от аварской осады в 626 г. Согласно древней синаксарной заметке её впервые слушали 7 августа 626 г. стоя, после чего и явилось название «Акафист» (ακαθιστος неседален), т. е. песнопение, во время которого не позволяется сидеть.

Какова композиция этого произведения? Акафист начинается кукулием, в котором объявлена его тема о «Взбранной Воеводе». Затем следует чередование 12-ти больших и 12-ти меньших строф- куплетов. Всего 24 строфы, расположенные по порядку греческого алфавита. Меньшие строфы называются «кондаки» (не смешивать с термином «кондак» приминительно к целой поэме). И они все (кроме I) заканчиваются восклицанием «Аллилуиа!»

Большие строфы называются «икосы» (от греч. οικος — «дом», букв. перевод сирийского термина «байта» — дом, строфа). Икос содержит более пространное развитие темы, заявленной в кондаке. Это развитие осуществляется в 12-ти т. н. «хайретизмах», т. е. обращениях к воспеваемому предмету, которые начинаются словом «Хайре» «радуйся» (архангельское приветствие Богоматери). А заканчивается каждый икос рефреном: «Радуйся Невесто Неневестная».

Вот это чередование 24-х строф с неизменным рефреном, который красной нитью проходит через все икосы — очень напоминает нам слегка модернизированный кондак прп. Романа Сладкопевца. Поэтому многие исследователи (в т. ч. и академик С. Аверинцев) подозревают, что в основу Акафиста лёг текст прп. Романа, к которому в 626 г. лишь «пристегнули» подходящий к случаю кукулий (Аверинцев С. «Поэтика ранневизантийской литературы», М., 1977 г., стр. 233—234). Другие обращают внимание на то, что и сам кукулий идентичен тому, который был написан прп. Романом для праздника Благовещения. Обним словом, налицо явная преемственность в развитии жанровой формы.

Вместе с тем Акафист предстаёт перед нами, как нечто единственное и уникальное. Следует подчеркнуть, что наш Устав («Типикон») знает лишь один этот Акафист «Взбранной Воеводе...», который включается в последование Утрени один раз в году — в субботу 5-й седмицы Вел. Поста (т. н. «Суббота Акафиста»). И поэтому текст данного Акафиста содержится в Триоди Постной. Но опять-таки он там один-одинёшенек, как будто других акафистов просто не существует.

И действительно, все остальные акафисты были написаны много позже по образцу этого — классического. Это легко увидеть по тому как они подражают форме, содержанию (до 7-го икоса, оно историческое, а потом — нравственно-догматическое) и даже рифмовке. Потому что Акафист школы Романа был уже рифмовангым произведением (!). И это отчасти чувствуется даже в переводе:

«Радуйся, через тебя радость сияет! Радуйся, через тебя горесть истает!»

Или: «Радуйся, ангелов многословное изумление! Радуйся, демонов многослезное уязвление!»

Причём вы видите, что здесь рифма строится не только с помощью окончаний, но и с помощью антитез: «изумление — уязвление», «высота — глубина». А в одном из хайретизмов прямо сказано: «Радуйся, противоположности воедино сопрягшая!». По сходному поводу о. Павел Флоренский говорил о «кипящем остроумии антитетических сопоставлений и антиномических утверждений» «Столп...», М., 1914, с. 158).

И как тут не вспомнить излюбленную прп. Романом православную антиномичность, по которой мы всгда узнаём его руку!

Остаётся добавить, что Акафист был настолько популяным, что к концу VIII в. уже существовал его полный латинский перевод, возникший в среде южногерманских монастырей («Propugnatori magistratui victoriae). И латинские секвенции, возможно, появились не без влияния акафиста.

 

НазадДальше
«Око церковное» — литургическая библиотека, 2000—2005
Редактор: editor@liturgica.ru

Каталог Православное Христианство.Ру Rambler's Top100